Каталине было под тридцать или тридцать с небольшим.

Так на глаз определил Паркер. Миниатюрная женщина с огромными карими глазами, темными волосами и роскошнейшим бюстом, какие бывают только у латиноамериканок. Она зачала Альфредо в двенадцать-тринадцать лет, прикинул в уме детектив. В тропиках девочки рано созревают, и там, под пальмами, всем этим мачо-кабальеро трудно удержаться от соблазна надкусить сочные плоды. Глазами, полными слез, смотрела Каталина на детектива. А он пришел сюда только для того, чтобы удостовериться, что убитого парнишку действительно звали Альфредо Херрера, а не как-то иначе. Прерывающимся от рыданий голосом она подтвердила, что этот лежавший на мраморной плите подросток был ее сыном.

— Он был хорошим мальчиком, — всхлипнула Каталина.

Все они так говорят. Смотрят вам прямо в глаза и без зазрения совести утверждают, что ихний паршивец, только что укокошивший собственную бабушку, четырехлетнюю сестренку, свою любимицу собаку и трех золотых рыбок в придачу, был сущим ангелочком. Паркер уже проверил по компьютеру прошлое Альфредо Херреры. Ничего. Мальчишка был абсолютно чист. Чист, и тем не менее мертв. Паркеру было интересно, знала ли его мать, что он творил своим краскопультом. А еще ему было интересно, знала ли она, за что ее сын мог схлопотать две пули в лицо и одну в грудь. Он решил задать ей эти вопросы за чашечкой кофе в больничном кафетерии. Неплохо было бы переспать с ней, подумал Паркер. Бравый детектив считал себя неотразимым покорителем женских сердец.

В кафетерии за столиками сидели врачи и санитары, некоторые из них были в словно нарочно забрызганных кровью зеленых хирургических одеяниях, на их груди висели зеленые хирургические маски. Казалось, они только сейчас закончили труднейшую операцию, о которой с простыми смертными не стоит даже говорить. Все равно ничего не поймут. Паркер спросил Каталину, имела ли она хоть малейшее понятие, что ее сын делал сегодня глухой ночью, в то время, когда, по заключению медэксперта, он был застрелен.